N/С
В моём городе гибнут вязы,
Волшебство уходит из города.
Перевенчаны новоязом
Души улиц, луна расколота,
И разлито что-то неправильное
В этом воздухе вместо тайны,
Будто умерли вдруг все праведники,
Не осталось ни Ноя, ни Тани(?)
Бригантины мечты уплывают из порта приписки.
Подписные листы превратились в расстрельные списки.
Я бы мог убежать по-немецки,
Я бы мог ускользнуть по-английски,
Но корабль оправляется точно в назначенный час.
И ложится на пирс вместо снега
Серебро недопетого века...
Поднимать эти трапы придётся кому-то из нас.
Мне ему уже не помочь,
Остаётся – смотреть и плакать.
В городе моём течь,
В городе моём слякоть.
Мне его уже не сберечь,
Лишь заплакать ещё сильнее.
В городе моём ночь...
Тридцать первое. Лорелея.
Новогодние сны откатились пустыми шарами
И волхвы возвратились в витрины, простившись с дарами.
Я бежал карантинами улиц,
Я летел проходными дворами,
Но корабль отправляется точно в назначенный час.
И за аркою главного штаба
Заметает следы Мандельштама...
Перейти эти реки придётся кому-то из нас.
Мне ему уже не помочь,
Остаётся – смотреть и плакать.
В городе моём течь,
В городе моём слякоть.
Мне его уже не сберечь,
Лишь заплакать ещё сильнее.
В городе моём ночь...
Тридцать первое. Лорелея.
И взлетает последнее слово
Недосмотренным сном Гумилёва...
Опускать эти веки придётся кому-то из нас.
Мы танцуем, танцуем навеки просроченный вальс...
Мне ему уже не помочь,
Остаётся – смотреть и плакать.
В городе моём течь,
В городе моём слякоть.
Мне его уже не сберечь,
Лишь заплакать ещё сильнее.
В городе моём ночь...
Тридцать первое. Лорелея.
Тридцать первое. Лорелея.
Тридцать первое.