На стене висели в рамках бородатые мужчины.
Все в очочках на цепочках, по-народному — в пенсне.
Все они открыли что-то, все придумали вакцины,
Так что если я не умер — это всё по их вине.
Мне сказали: «Вы больны» —
И меня заколотило,
И сердечное светило
Улыбнулось со стены.
Здесь не камера — палата,
Здесь не нары, а скамья,
Не подследственный, ребята,
А исследуемый я!
И хотя я весь в недугах, мне не страшно почему-то,
Подмахну давай, не глядя, медицинский протокол!
Мне приятен Склифосовский — основатель института,
Мне знаком товарищ Боткин — он желтуху изобрёл.
В положении моём
Лишь чудак права качает:
Доктор если осерчает,
Так упрячет в «жёлтый дом».
Всё зависит в «доме» оном
От тебя от самого:
Хочешь — можешь стать Будённым,
Хочешь — лошадью его!
У меня мозги за разум не заходят — верьте слову,
Задаю вопрос с намёком, то есть лезу на скандал:
«Если б Кащенко, к примеру, лёг лечиться к Пирогову —
Пирогов бы без причины резать Кащенку не стал…»
Доктор мой не лыком шит —
Он хитёр и осторожен.
«Да, вы правы, но возможен
Ход обратный, — говорит. —
Вот палата на семь коек,
Вот профессор входит в дверь,
Тычет пальцем: «Параноик».
И пойди его проверь!»
Хорошо, что вас, светила, всех повесили на стенку,
Я за вами, дорогие, как за каменной стеной,
На Вишневского надеюсь, уповаю на Бурденку:
Подтвердят, что не душевно, а духовно я больной!
Род мой крепкий — весь в меня;
Правда прадед был незрячий;
Шурин мой — белогорячий,
Но ведь шурин не родня!
«Доктор, мы здесь с глазу на глаз,
Отвечай же мне, будь скор:
Или будет мне диагноз,
Или будет приговор?»
И врачи, и санитары, и светила — все смутились,
Заоконное светило закатилось за спиной,
И очочки на цепочке как бы влагою покрылись,
У отца желтухи щёчки вмиг покрылись желтизной.
И нависло остриё,
И поёжилась бумага…
Доктор действовал во благо —
Жалко, благо не моё.
Но не лист — перо стальное
Грудь пронзило, как стилет!
Мой диагноз — паранойя,
Это значит — пара лет!