Нас было двое: он да я,
Да на двоих одна статья,
Нас было двое, нас было двое.
И вдруг остался я один,
и даже более того —
Теперь в конвое, теперь в конвое.
А я с порнухами журнал,
На «выкидуху» променял,
И нож подмышку, сховал подмышку;
И в друг ловлю в чертах лица —
Совсем юнец, почти пацан,
А я на вышке, и смена вышла.
«Беги, пацан, сегодня я в конвое,
Беги сейчас, ведь завтра, может быть,
Без места, без билета, в спецвагоне
Уедешь свою юность хоронить.
Беги, пацан, сегодня я в конвое».
Пацан упрям ищет взгляд,
Зрачком косит на автомат:
«Понтуешь, мусор?
Ведь в спину стрельнешь!»
А я шепчу ему: «Дурак,
Твой выход — в поле наугад.
Ты мне не веришь, ты мне не веришь?..
Я ж по „заточке“ видишь, свой,
Клянусь хоть матерью родной,
Ведь я серьёзно, ведь я серьёзно.
Меня сменять уже идут,
Ещё каких-то пять минут,
И будет поздно, и будет поздно.
Беги, пацан, сегодня я в конвое,
Беги сейчас, ведь завтра, может быть,
Без места, без билета, в спецвагоне
Уедешь свою юность хоронить.
Беги, пацан, сегодня я в конвое».
Парнишка встал. Глаза в глаза.
Парнишка пятится назад
Через заборы, как через двери.
Он шел по полю, не бежал —
Чего-то в спину, видно, ждал,
И всё же верил, и всё же верил.
Вдруг побежал, свободе рад,
И вот залаял автомат,
С соседней вышки, с соседней вышки.
Ведь для того не спит конвой,
Чтоб в чистом поле под луной,
Упал парнишка, упал парнишка.
Парнишку тащат в лазарет —
Свинец разбил ему хребет,
А в небе ясном, плясали звезды.
Глазами проклял он меня,
Я прошептал: «Не я... не я...»,—
Но было поздно, но было поздно.
Прощай, пацан, сегодня я в конвое,
Прости, пацан, хоть я не виноват.
Сейчас опять на дальних псы завоют,
Я на плечо накину автомат...
Прости, прощай, сегодня я в конвое...
И я опять остался чист.
Опять стою, опять «чекист»,
Опять в конвое, опять в конвое.
Прилипла кровь к моим рукам,
Хотя я тоже должен там
Лежать на поле, лежать на поле...