Последняя тяга раскуренной дури.
Подъезд не умыт и, как небо, нахмурен.
Растоптан окурок. Пора, брат, пора.
Мы вышли и хлопнули дверью парадной.
Сквозь ливень, бессмысленный и беспощадный,
спускаемся в темную яму двора.
Отдайте мне солнца отцветшего душу,
квартал, где есть липы и бронзовый Пушкин,
есть горькое пиво, а горечи нет.
Разбитая улица, радио хриплое,
скамейки на солнце две девушки-хиппи,
гитара, оставленный кем-то букет.
Последних объятий рисунок печальный,
бухло и наркотики в сквере вокзальном –
все это, как ты повторенья ни жди,
скрывают похлеще разлапистой тени
мазутом пропахшие воды забвения,
в которых весенние тонут дожди.
Библейская тьма в опустевшей квартире.
Я еду в троллейбусе номер «четыре».
Я вспомнил линялые джинсы твои,
глаза твои ясные, мир этот жлобский,
и голос со старой пластинки битловской,
поющий о гибели и о любви.