Позабывши — где я, кто я, в полдень на проспекте пыльном,
Возле монумента стоя, маюсь в затрудненье сильном.
Чувствую себя нескладной вещью, вошью, междометием —
Перед этой глыбой хладной, перед истуканом этим.
Но не зря с нахальным видом жмусь я у него под носом:
Мнится мне, что этот идол — дока по любым вопросам.
Кажется, спроси что-либо — тут же он тебе ответит,
Чем и осчастливит, ибо свет прольёт и цель наметит.
«Стоп! — шепчу себе я хмуро, — берегись надежд опасных.
Помни, что сия скульптура — не для разговоров частных.
Будь хоть сорок раз философ, смолкни, поразмыслив тонко:
Здесь не задают вопросов, здесь благоговеют только».
Грозен монумент, и в оба смотрит, нагоняя стужу.
Но вопросы жгут мне нёбо перцем — и хотят наружу.
Если не сдержу задора — может, и добьюсь ответа,
Но не удивлюсь, коль скоро крепко поплачусь за это.
Тяжкий вертикальный ноготь прямо надо мной маячит:
Значит, я умру, должно быть, тут же, на проспекте, значит.
Ах, неужто, песня спета? Дрогнув, я сбиваюсь с такта.
Нет, надо уходить с проспекта, надо поберечься как-то.
Боже, до чего же всё же глуп я и воспитан плохо.
С мрамором шутить негоже, либо — ожидай подвоха.
Но язык мой, враг мой, так и лезет, не поняв угрозы,
Весь в азарте, как в атаке, рвётся задавать вопросы.
Чую: громыхает топот — командора? Мойдодыра?
Слышу: поднимает ропот вся прокуратура мира.
Но безумство святотатца мной уже владеет, видно.
Так и не сумев сдержаться, я произношу бесстыдно:
«Памятник, зачем тебе такие большие уши?»
«Чтобы лучше слышать!»
«Памятник, зачем тебе такие большие руки?»
«Чтобы обнять тебя!»
«Памятник, зачем тебе такие большие зубы?»
Не даёт ответа...