Душа в ухабах, денег ни гроша, в мозгу помехи и морзянка.
А по Волхонке марсианка проходит мимо не спеша.
Её осанка вся как нервный тик, её глаза как две напасти.
При ней болонка лунной масти и зонтик цвета электрик.
Танцует-пляшет зонтик за плечом, каблук подбит подковкой звонкой,
И тучи реют над Волхонкой, но марсианке нипочём.
Туда, где раньше был бассейн «Москва», она не смотрит и не слышит,
Как всё вослед ей тяжко дышит, включая дышащих едва.
Бушует ливень, мокнет стар и млад, с неё одной вода как с гуся.
Пойду в монахи постригуся, не то влюблюся в этот ад.
На Марсе жизни нет и счастья нет, а если есть покой и воля,
То для чего я, чуть не воя, таращусь тоже ей вослед?
Махнуть бы двести, крылья обрести и полететь за ней, курлыча.
Спасти себя от паралича, неотвратимого почти.
Но ни гроша, ни спирта, вот беда, и как взлетишь, когда не птица?
Пойти в бассейне утопиться? Так он закопан навсегда.
Сидел бы дома, ел бы свой творог, с самим собой играл бы в нарды.
Но дёрнул чёрт за бакенбарды — и на Волхонку отволок.
Зачем не форвард я из ЦСКА? Зачем родился не в Гонконге?
Идёт вакханка по Волхонке, уже Остоженка близка.
Вон Юго-Запад с горки подмигнул. Gaudeamus, alma mater,
Где столько раз, ища фарватер, я заблуждался и тонул.
А каблучок подковкой — звяк-звяк-звяк. Волхонка в двух вершках от ада.
Болонка держится как надо, а марсианка ещё как!
Одна надежда, что вот-вот с высот, разрезав чёрный свод небесный,
В неё ударит свет отвесный, и содрогнётся чёрный свод. Вот-вот.