Я сделал графики упадка царств, особенно восточных.
Томов пятьсот пророческого толка изучил. Взболтал источник
смысла, как земного, так и внеземного.
И в результате сих ученых штудий получил одно лишь слово.
Гибель! Всем-всем-всем.
Ребус рун, шифр майя
хлещут радиоволною вдаль и вверх,
безумных литер фейерверк
Над чернотой вздымая...
Сороконожка резвая, поверь алхимику, беги в леса,
навстречу вечной музыке, для вечной радости, на вечный срок.
Не для того ль даны тебе здоровье, грация, талант, краса?
И редингот оригинального покроя?
И даже ангельский, быть может, голосок? А впрочем - что я!
Гибель! Всем-всем-всем.
Доктор, где твой ножик?
Плут с букашкой суесловит зря.
Чижик резвую изловит, несмотря
На все сорок ножек.
Была б она хотя бы стрекозой, могла бы улететь долой
с материка на остров, где хотя бы всё-таки не так черно.
Где нет ни чижика, который клюнет, ибо от рожденья злой,
ни муравья, который рявкнет: "Что, мол, скачешь?
Законов общих знать не хочешь? Ничего, зимой поплачешь!"
Гибель! Всем-всем-всем.
Остров есть часть суши.
Сверху - певчих дирижаблей хор,
снизу - гончей субмарины жабий взор.
Холодные уши.
Я нахожусь на карте полушарий, ровно посреди, как столп.
Сориентирован на север, этакое статус-кво.
Ни в океанских масс перемещенья, ни в передвиженья толп
не вовлечён. И кроме призраков архивных,
на стороне моей, как прежде, никого. Держись, алхимик!
Слева - сто лет мглы.
Справа - Сан-Франциско.
Север - в северном сиянье, юг - в дымах.
Какой размах!
Как близко...
Гибель! Навек и напрочь.
Друг мой! Мой меньший брат! На карнавале
прыгая через горящий обруч,
услышишь ли меня? Едва ли.