В одних садах цветёт миндаль, в других метёт метель,
В одних краях ещё февраль, в других уже апрель.
Проходит время, вечный счет, год за год, век за век,
Во всём — его неспешный ход, его кромешный бег.
В году на радость и печаль по двадцать пять недель.
Мне двадцать пять недель — февраль, и двадцать пять — апрель.
По двадцать пять недель в туман уходит счёт векам,
Летит мой звонкий балаган куда-то к облакам.
Летит и в холод и в жару, и в гром, и в тишину,
А я не знаю, как живу, не знаю, чем живу.
Не понимаю, как творю, не знаю, что творю,
Я только знаю, что горю и, видимо, сгорю.
В одних краях — рассветный хлад, в других — закатный чад,
В одних домах ещё не спят, в других уже не спят.
То здесь, то там гремит рояль, гудит виолончель,
И двадцать пять недель — февраль, и двадцать пять — апрель.
Вели мне, Боже, всё стерпеть, но сердцу не вели —
Оно хранит уже теперь все горести Земли.
И разорваться может враз, и разлететься врозь.
Оно уже теперь, сейчас — почти разорвалось.
Мой долгий путь, мой дальний дом! Великая река —
Моя дорога, и кругом — одни лишь облака.
Такая мгла, такая даль, такая карусель,
И двадцать пять недель — февраль, и двадцать пять — апрель.
И сквозь томительный дурман, по зыбким берегам
Летит мой звонкий балаган куда-то к облакам.