Был вечер так тих и волны наполнены грустью.
Играл где-то вальс и светила большая луна.
А на берегу, где тихо, безлюдно и пусто
Сидела мадам и скучала в беседке одна
А наш маравихер — красавец фартового вида —
Как раз в этот час любовался прибрежной волной.
Увидя ее: ожерелье, кольцо и прикиды
Подумал: "Она этот вечер пробудет со мной".
В беседку зашел и просил по-французски пардона.
Сгодилось вору, что в Париже шмонал косяки.
И сердце ее колокольным наполнилось звоном —
Что, если б ушел он, она б умерла от тоски.
Она же плыла и все нюхала белую розу,
На море глядя через модный голландский лорнет.
И он ей сказал, как поэт сочиняющий прозу.
Ему бы в театре читать за Шекспира сонет:
"Мы с вами пойдем до заката, что на горизонте.
Оттуда плывут серебряные облака.
Жемчужным дождем вдруг прольются на шелковый зонтик,
Который сжимает нежная с перстнем рука".
И дождик пошел, но им сухо в беседке под крышей.
Вдали пароход загудел, как заваленный мент.
Она говорила, а он ее вовсе не слышал,
Но знал, что зовет на чаек — это клюнул клиент.
Зовет и молит: "Проводите до дома — мне плохо:
Кружит голова и ветер холодный не стих",
А хипа на кон, на хамлежку — такая пройдоха.
Но вор ее пас — он крутил на Твери не таких.
У входа в отель на цирлах швейцар и прислуга.
Никто не видал в Одессе красавцев, как он.
И дамы в фойе зашептали на ушко друг другу:
"Красивый, богатый, он умница просто 'шармон'".
Зашли в номера и раскладка на высшую пробу:
Одною рукой он шмонал ее пухлый скидняк,
Другою рукой он снимал золотишко: ей Богу,
Так пальцы играли, что ваш Паганини слобак.
В окне лунный свет, на кровати медамка приплыла.
В ракитном кусту кузнечик на скрипке играл.
И губы ее шептали в бреду: "Милый, милый".
А милый уже на малине понты прошибал.
Прошел где-то год и спалили вора под Ростовом.
На очной ее просили вора опознать.
Он думал: "Кранты, по этапу на нары по новой,
Спалили, волки, снова мне о свободе мечтать!"
Сидел писарчук и калякал, паршивец, дознанье.
Она как вошла, так без чувства прижалась к стене.
Он кинулся к ней, поднял на руки, как в то свиданье,
Легавым сказал: "Расколюсь, только чтоб не при ней".
Она же в ответ обняла его сильную шею,
Прижалась к груди, прошептала: "А мон э шармон!
Мерси за заботу, поймали, но я сожалею:
Увы,господа, но тот вор — это вовсе не он".