На железе у камина отстрельнувший уголек
Стал из белого — карминным, задымился и поблек.
На стене — плетенка лука, на столе — мучная пыль,
С детством долгая разлука приукрашивает быт.
Тарахтел усталый "Зингер", обшивая братанов,
Возникал тулупчик зимний из прадедовских штанов.
В женской бане мы потели от неясного стыда,
Как в мужскую мы хотели — не пускали нас туда.
Не сумели похоронки затеряться по пути,
Постарели почтальонки за войну один к пяти.
Моя мама похоронкой и себя не обошла,
Только вскрикнула негромко, будто белый гриб нашла.
Над мерцающей лампадой, в оторочке золотой
Призывал терпеть лохматый, неопознанный святой.
Окаймленный полотенцем взгляд, оставшийся во мне —
То ли женщины с младенцем, то ли дядьки на коне.
Был Корчагиным я Пашей, был Олегом Кошевым,
Мы от имени всех павших, били окна всем живым.
Нас притягивала пристань, пароходик "Арзамас"
Утешал нас Монте-Кристо, мстя за правду и за нас.
Безотцовщиной помечен бушевал ребячий мир,
Кто — король, а кто — помельче, выясняли без рапир.
Как выходят детям войны? У детей — своя война...
Много сотен лет конвойных отзвонит моя шпана.
Два ведра на коромысле, до басейки — треть версты.
Украшают душу мысли: вдруг появишься и ты.
Ты в собачьей кацавейке, ты в заштопанных чулках.
Пьем мы из одной басейки — это близость как-никак.
Из трубы маслозавода тянет свежею халвой.
И уже на штатских мода под оркестр духовой.
Неземную, озорную, гуттаперчевую прыть,
Детства карту козырную и тузами не покрыть...
Земляничная поляна детства —
Неделимый мой бриллиант в наследство.
Детство — земляничная поляна,
Дом под тополями, дом под тополями.