Юго-запад хоронит останки частного сектора,
Многоэтажки растут как грибы по осени.
Поздний Союз — уже можно не верить в Ленина,
Но все ещё гордый галстук, до дыр заношенный.
Мокрый пустырь вместо школы зовет — каникулы,
Солнце стучится в шторы медовой патокой.
Каждая мелочь — свой мир, ничего не выкинуть,
В памяти не сотрешь, как в тетрадке ластиком.
Вверх, на подсохшую теплую крышу,
Или до парка, дворами, вприпрыжку,
Чтоб мама не звала, в окно крича.
Ведь я далеко, все равно не услышу,
В компании точно таких же мальчишек,
Даже когда нас смешает с водой
Какофония ритма дождя,
ритма дождя.
Юго-запад останется в памяти частным сектором,
Все иначе, и ни пустыря, ни на крышу вылезти.
Иностранцем въезжаю в знакомое Шереметьево,
Улетаю домой. Далеко. Мое детство, прости меня.
Мои дети растут, и листают другие азбуки,
Отвечают по-русски, болтают вполне расковано,
Но поймут ли они, когда я, замечтавшись в старости,
Расскажу им про тот пустырь под окном моим?
На полосе засыпает погрузчик,
Грезит, что дождь не пролившись проскочит:
Танец начинается, стуча.
Наш самолет забирает все круче,
Вниз, под привычно свинцовые тучи,
За миг до того, как на Лондон падет
Какофония ритма дождя,
ритма дождя.
Отзвонился риелтор — продажа почти закончена,
Ново-спальной Москвы стрекозой по ушам звеня.
Это солнце в окне не-моем, оно тоже продано,
Я не должен жалеть ни о чем. Мое детство, прости меня.
Жизнь — миллионы счастливых моментов,
Разное солнце на всех континентах,
Я грелся в его ласковых лучах.
Но никогда не удастся согреться
Солнцем, которое родом из детства.
Жизнь перемешана дробью воды,
Какофонией ритма дождя,
ритма дождя.