В городе Париже в начале июля
Я столкнулся с ним, когда играл в прятки.
Он рвал свои стихи, пил дешевое виски
И плакал...
Его поджидала смерть —
И он знал об этом.
Его лицо, изрытое траншеями сомнений,
Успокоилось, покрылось слоем мела.
Я спросил в упор: — Куда ты собрался?
Он шепнул: "...на небо",— и улыбнулся.
Честное слово! Честное слово!
В душном июле я запомнил, как он умирал.
От снов до вдохновения — целая вечность,
Я трижды мог пропасть, пока её мерил,—
Звериное чутье выручало в слепой дороге.
Я встретил могикан, для которых честь — табу,
И холеных фаворитов, что бесятся жиром.
У первых был внимательным учеником,
Вторым вгрызался в глотку тихой собакой.
Издерганный молвой о распятой любви,
Израненный баграми языкастых пророков,
Я медленно ступал по дымящей земле
И мучился жаждой.
Может быть, мне просто повезло —
Воронью всему назло
Мне не дали сгинуть в прорве дней,
Помогли залечить раны.
По тропинкам узким и шальным,
По обрывам ледяным
К родникам живым провели меня
Мимо зоркой охраны.
Я припал к воде запекшимся ртом
И жадно пил, глотая свое отраженье.
Да, видно, перебрал живительной влаги —
Меня начал бить озноб.
В памяти кипел раскаленный июль,
Париж не поперхнулся своею жертвой.
Я решил двигаться, чтобы согреться,
Я начал двигаться, чтобы согреться.
Честное слово! Честное слово!
Я не хочу умереть в ожидании солнца!
В городе Париже в начале июля
Я столкнулся с ним, когда играл в прятки.
Он рвал свои стихи и пил дешевые виски
И плакал.
Его поджидала смерть
И он знал об этом.
Его лицо, изрытое траншеями сомнений
Успокоилось, покрылось слоем мела.
Я спросил его в упор: — Куда, Джим, собрался?
Он шепнул: "...на небо."