Ещё окутан снами материк, а ты уже на вахте:
Ночь сводками пестрит, летит метеорит,
Покуда дремлет древний птеродактиль.
Дух карбонарский сорванной резьбой свербит не понарошку.
Шахтёры вразнобой внедряются в забой
И рубят заключённых бесов в крошку.
Подмоги ждёт балтийский кочегар, Роман смертельно болен.
Износом рычага бледнеет мальчуган
И просит сил гитарным перебором.
Швыряет уголь в топку волновода,
Пожаром крестовин сгорает кокон.
В слепящей пляске лопастей прощальный хохот —
Обряд седьмого свода.
Он был в походах верною рукой, любимым ординарцем.
Метелился в повал, на братьев уповал
И радовал сердечным благодарцем.
Судьбу его ветрище разметал, без ялика, без брода.
Тоскует Ингода — глаз чёрным нагадал
Бесстрашно сгинуть в питерских болотах.
Игрался серебром поэт-Близнец в протоках Водолея:
Космический кузнец ковал меч-кладенец,
Но выпал чур собраться не старея.
Зрачки плывут осенней поволокой,
И редкий пульс иное ждёт зачатье —
Шаг по-военному железно пропечатать
На суд благого рока.
Стихает бред в покойной тишине, медсёстры опоздали.
Приходится краснеть невенчаной жене
И метить щёки блёстками проталин.
Сгорает плоть, как пух,— невидим дым — не дрогнул крематорий,
Ты, вечно молодой и солнцем налитой,
Пьёшь соки забайкальских помидорин.
Вливаешь спирт в утробу волновода,
И сумерки трепещут лепестками.
В зов поднебесный обручаешься стихами —
Плоды седьмого свода.
Седая мать схоронит пепелок — дневальные поминки.
Царапает не впрок по сердцу оселок
Порукою нечаянной разминки.
А мне дозорно выжженном нутром за душу помолиться
Холодным ноябрём в пустыне горьких дрём
Со мной в пути друзей светлеют лица.
Бросаю соль в турбины волновода,
В воронке лопастей луна поблёкла.
Спешу, как есть, вернуть проявленным уроком
Долги седьмого свода.
Всё без остатка в бездну волновода,
Звенит спектрально ядерное сопло.
Тугими вихрями до искрок изодран —
Печать седьмого свода.