Эти солнце и луна обречены,
Им не светит постоянство инкарнаций.
Он обманчив, ореол величины,
Должен я тебе нечаянно признаться.
Потемнеет злополучно огонёк,
На прощанье полыхнёт протуберанцем.
Вряд ли кто-то бедолаге подмогнёт —
Заколдованы гламуро-сексо-глянцем.
Люди вяжут на удачу узелки,
На бегу вконец от сутолок оглохли.
В осень злые, в зиму просто мерзляки,
И в родстве давно министр, блядь, и рохля.
А тем временем холёная луна
Хоронится безвозвратно прямо в Лету.
Но финальную эсхато-оперетту
Гримирует щеки смертно пелена.
К сигнальной кнопке тянется рука,
Но бесполезен трюк — заварен люк.
В развес и оптом стынут потроха,
Куранты на часах пробили «швах».
Ни на йоту не задержится кирдык;
Кто, конечно, в сущий рай, а кто — поближе
Просит слёзно заострившийся кадык:
— Вроде Богу приглянулся — забери же.
Не помогут дорогие порошки,
Сохнет изморозь обильная на теле,
Напоследок речи пьяного брезги:
— Напоказ тебя смирительно одели.
Вяло реплики доносятся сквозь мглу,
Обескровленные рты хватают воздух,
Всё одно теперь, не рано и не поздно —
Отметал народ искусственно икру.
И в процессе ритуальный хоботок
Обрастает мхом и дьявольской махрою:
— Не обидно и не горько, я не скрою,—
Был прописан Сверху горестный итог.
Ушам не верит главный дирижёр —
Неслыханный аккорд — глухая скорбь.
Обугленный, невиданный узор
Гармоний роковых: — Увы, увы...
К сигнальной кнопке тянется рука,
В развес и оптом стынут потроха,
Куранты на часах пробили «швах».
Ушам не верит главный дирижёр —
Обугленный, невиданный узор.