Иуда

Скажи-ка мне, дядя, без всякой пизды: ведь даром палили пожаром.

Просрали Москву, Кемска волость,

бразды управленья отдали хазарам.

Святыни у псов, глаза на засов, ленивые жопы на печке.

Горынычу дев, чухонцу – лесов.

Терпильнику – шкальк и свечку.

Великий народ на прадедовых плитах вприсядку – ни сраму, ни веры.

Кривые улыбки на рожах побитых. В карманах стучат револьверы.

В дремучей перди «хочешь выжить – кради». Пир горою и напропалую.

Иуда, приди! Мир так ждал твоего поцелуя…

Возможно ты будешь одет в неглаженный китель сержанта.

А может в чудной балахон «Punk's Not Dead».

В очках и чекистской кожанке.

А может ты будешь застольным кентом, острить,

подливать, называть меня «бразэр».

Но ты не смикитишь ни разу о том, что я тебя выкупил сразу.

По липкому меду в устах, по шустрым глазам, по прищуру.

В зрачках я увижу INRI на лубянских крестах,

и угли из адских печурок.

Стальной и больной, колёсный в груди,

весь черный, как гарлемский Луи,

Иуда, приди! Мир так ждал твоего поцелуя.

Обстрел. Под Белградом. И вот ты в окопе один,

как лычка на рваных пагонах.

Тебя обложили, во фляжке глоток, отрублена связь с Пентагоном.

Последний патрон отсырел, а рядом вповалку

двенадцать разбухших корнетов.

В воде не тонул, в огне не горел, так и помер разменной монетой…

А дома седая невеста хранит твои письма, кусает губища.

И бьется листва о холодный гранит на ветренном сельском кладбище.

Медведки ползут из пробитой груди, опарыши в чреслах балуют.

Иуда, приди! Мир так жду твоего поцелуя…

Чернявые чандалы, брэндоны ли, над ржавой помойкою грают.

Руан проебали в лапту куркули, забор на дрова разбирают.

Под нефть с головой ушли полюса. Заводы ревут и борзеют.

Спартанских, шкидских, хиросимских детей голоса

у черных руин колизея.

Придет пятиногий пиздец и наступит весна за окнами крытки.

От жраки у бога распухнет десна, а калеке пришлет

Санта-Клаус открытку.

Воздастся трусливым рабам, толстопузым делягам и сытсм холуям.

Иуда приди! И хуём по губам!