Никогда ни слова — внукам о той войне,
На которой Берлин был нами геройски взят,
День Победы он переживал в тишине,
Ни гвоздики мой дед не любил, ни парад.
Год за годом маршировала его страна,
Танки ехали по ликующим городам,
Гимнастерка его — вся в медалях и орденах,
В шкаф вросла, как от взглядов спрятанная беда.
Эти танки он видел раньше совсем не так,
А горящими чёрным — вспышками по степям.
На рассвете он поднимался на свой чердак
И рассказывал сны разбуженным голубям.
И когда обступала снова его война,
Он порою как будто прислушивался к голосам,
Оглянувшись, бывало, выкрикивал имена
Тех, кому он своей рукою закрыл глаза.
Тех, с которыми по теплушкам его трясло,
С кем лежал на снегу, оставляя разбитый дзот,
Никому из этих парней не повезло,
А ему повезло, он-то выжил и вот живёт.
Среди звучных песен о доблести тех побед,
Память, стёртую напрочь кем-то, зажав в кулак,
Вон он, на голубятне, мой немногословный дед,
И на уголь денег ему не собрать никак,
И на трёх девчонок — пара одна сапог,
Так живут победители сверхдержав,
А однажды под утро он вышел во двор и сжег
Фронтовые письма и тот злополучный шкаф.
Слышно было, как петли в костре трещат,
Гул расстрелов и тюрем эхом звенел в ушах,
Мимо двигались танки на свой парад —
Хладнокровно каждую жизнь круша.