Суровый барбудо, сигару раскуривая,
прищуренным глазом сквозь дым за тобою следит.
Прищуренным солнцем он не растерялся среди
московских сугробов с чернёным изюмом кутьи.
По краю Борея — промозглая тюлевая
фата овдовевшей в канун сочетанья Руси.
Растрёпанным флагом лоскутьями небо висит.
Пока доктор курит, ты можешь его и спросить.
Но не будет ответа —
бодхисаттвы коммунизма мертвы:
Гаутама, Иисус и Ленин…
Команданте, пути твои дюже кривы.
Чего с нами будет, когда каракулевая
папаха накроет Орду Золотую чадрой?
По паху ударит ханьцзу, изогнувшись хитро?
А скальп Мономаха тевтонским заменят ведром?
От смеха старея и душу зажмуривая
(нытьё — рудимент, атавизм, атрибут бытия)…
Посмертно махнёт на прощанье креола культя
(ладонь, говорят, была — цельностального литья)…
Но не будет ответа —
бодхисаттвы коммунизма мертвы:
Гаутама, Иисус и Ленин…
Команданте, пути твои дюже кривы.
Но не будет ответа —
бодхисаттвы коммунизма мертвы:
Гаутама, Иисус и Ленин…
Команданте… Команданте… Команданте,
пути твои дюже кривы.