Когда усталость валит с ног,
И спится на ходу,
Когда молчит дверной звонок
И чай не греет.
И даже мой любимый пёс, поджав свой хвост,
Добра не ждёт,
Я, вспомнив правила игры, на улицу иду:
Мой магазин всегда открыт, в нём есть портвейн,
Вино давно ушедших лет, когда отец платил за свет
Тридцатку в самый тёмный год.
Голуби воркуют, слышишь? Сделаем шаг
На согретый тёплой крышей старый чердак,
И мурашки по спине: мальчик маленький в окне
Улыбнётся мне.
Господи всемилостивый, это же я!
Может быть приснилось мне, а может быть пьян.
Сорок лет почти один, лампу тру как Аладдин,
Может, это джинн?
Ну, как дела твои, малыш на третьем этаже?
Ещё все целы зеркала и всё в порядке?
Кинотеатры гонят план, во весь экран
"Фанфан-Тюльпан".
Пылится кожаный диван, ему лет сто уже,
На нём когда-то ты сдавал туза к десятке.
И, губы подпалив бычком, мечтал выиграть жизнь в очко
И стать артистом, как Крючков.
Ну, посмотри на дядю, мальчик: дядя - артист.
Ну, сбылась твоя мечта, но как же хочется вниз,
Птицу-жар держу рукой, да поменялся б я с тобой
На карман пустой.
Чтобы снова выбежать в огромный наш двор,
Перелезть с мальчишками через забор
И стремглав умчаться в мир, где заиграны до дыр
Две колоды стир.
Бельё просохшее висит, как флаги в ноябре,
А город с крыши так красив - ума лишиться,
Ты скоро про него споёшь, чумазый питерский Гаврош,
Сжимая гриф, как финский нож.
И будешь долго у небес признания просить,
До той поры пока тебе не стукнет тридцать...
Но заболтался я, пора мне покидать моё "вчера",
Прощай, ни пуха, ни пера.
Когда усталость валит с ног,
И спится на ходу,
Когда молчит дверной звонок
И чай не греет.
И даже мой любимый пёс, поджав свой хвост,
Добра не ждёт,
Я, вспомнив правила игры, на улицу иду:
Мой магазин всегда открыт, в нём есть портвейн,
Вино давно ушедших лет, когда отец платил за свет
Тридцатку в самый тёмный год.