Когда-нибудь дошлый историк
Возьмёт и напишет про нас,
И будет насмешливо горек
Его непоспешный рассказ.
Напишет он с чувством и толком,
Ошибки учтёт наперёд,
И всё он расставит по полкам,
И всех по костям разберёт.
И вылезет сразу в серёдку
Та главная, наглая кость,
Как будто окурок в селёдку
Засунет упившийся гость.
Чего уж, казалось бы, проще —
Отбросить её и забыть?
Но в горле застрявшие мо́щи
Забвенья вином не запить.
А далее кости поплоше
Пойдут по сравнению с той, —
Поплоше, но странно похожи
Безстыдной своей наготой.
Обмылки, огрызки, обноски,
Ошмётки чужого огня:
А в сноске — вот именно, в сноске —
Помянет историк меня.
Так, значит, за эту вот строчку,
За жалкую каплю чернил,
Воздвиг я себе одиночку
И крест свой на плечи взвалил.
Так, значит, за строчку вот эту,
Что бросит мне время на чай,
Весёлому, щедрому свету
Сказал я однажды: «Прощай!»
И милых до срока состарил,
И с песней шагнул за предел,
И любящих плакать заставил,
И слышать их плач не хотел.
Но будут мои подголоски
Звенеть и до Судного дня…
И даже неважно, что в сноске
Историк не вспомнит меня!